БЛЯХА Занемог? – так ступай домой, Прими стекломой, С женой утешься родной или даже с чужой вдовой, Но не стой, будто уд срамной, На Луну не вой: Мы же русские, с нами городовой. Живой, не мертвый, не раненый, Сам на себя похожий. В бляхе его надраенной Мир отразился божий. В бляхе его надраенной – То, что зовется родиной: Лезет, лезет черт из подклета И ракетой к Луне на взлет. Едет некто из зимы в лето Или наоборот, из лета да в лед. Туда, куда солнце не лазило, Где ждут самоедов становища Воскрешения Лазаря Моисеевича Кагановича, Туда, где кончается даже горе, Где скалы стали в ряд нелюдимы. Где последнее море Лижет белые льдины. Дали ездоку надоели, Вот бы крикнуть времени: «Не теки!» Давно завалили ездока на дуэли, Но все равно ведь надо писать стихи. Что он видит, земли отцов Взглядом окинув, Самый нежный из мертвецов, Самый важный среди здешних акынов? Вот село по склону холма сползло, Вот в низине дремлет река. Как живут здесь? Сами себе назло, Разменяв на мелочь века. Вот и дом, и парк заросший при нем. Небосвод так трепетен, так раним. Время года – похмелье, иных времен Не бывает у жителей этих равнин. Вот и город, вот о пяти головах собор, Где святые спят в своих серебряных раках. По крестам рассевшись, ведут бесконечный спор Ворон с вороном – оба по моде, оба во фраках. Там внутри, наверное, росписи – то ли ангелов рать, То ли бесы из ада идут погулять-потопать. Все равно сквозь копоть не разобрать. Не разобрать сквозь копоть. Вот купчиха, забывши про стыд, Будто новая Ева, Грудью на подоконник и яблочком райским хрустит. Бог простит. Он нас всех непременно простит. Он нас всех уведет от разверстого адского зева. И, конечно, кабак. Ветерану всех войн Подливает вина Всех героев вдова И какие-то шепчет слова, И звенят ордена. Дальше вой. Дальше только стена. Дальше, в общем, никак. Все плетут и плетут свою нить нерадивые пряхи, И мертвый поэт забывает заветное слово. И это вот все – представляешь себе – отражается в бляхе Городового. © Иван Давыдов