?

Log in

No account? Create an account
Previous Entry Share Next Entry
«50 лет спустя», свободные мысли
olga1982a
«Итак, митинг гласности, заявленный в уведомлении московской мэрии на 22 декабря 2018 года, отменен из-за запрета его противниками гласности. Не стану комментировать этот соглашательский абсурд, который противоречит логике и здравому смыслу. Мне неясно также, почему он был назначен на 22-е, а не на 5-е декабря — на день, в который он проходил в 65 году, традиционно ежегодно отмечаемый диссидентами-шестидесятниками на Пушкинской площади без уведомлений под дубинками ментов.»




Итак, митинг гласности, заявленный в уведомлении московской мэрии на 22 декабря 2018 года, отменен из-за запрета его противниками гласности. Не стану комментировать этот соглашательский абсурд, который противоречит логике и здравому смыслу. Мне неясно также, почему он был назначен на 22-е, а не на 5-е декабря — на день, в который он проходил в 65 году, традиционно ежегодно отмечаемый диссидентами-шестидесятниками на Пушкинской площади без уведомлений под дубинками ментов.

Восполняя этот политический пробел в нашей борьбе за права человека, я, участник того митинга, еще оставшийся в живых, митинга, который стал началом безуспешного правозащитного движения, но успешно преобразовавшегося в политическое во второй половине 80 — первой половине 90-х годов, — я хотел рассказать о нем нынешнему поколению борцов за свои человеческие права, разместив в фейсбуке препарированную ножницами свою статью о нем, опубликованную в сборнике «Мемориала», посвященному Митинге гласности…, но, слепой, не сумел найти ее в своем архиве. Однако обнаружил другую статью – не помню, была ли она опубликована в газете «Сегодня» или не успела, устраненная Путиным в 91 году вместе с НТВ. Статья большая и лишена свойственного мне ныне иронического стиля. Время меняется — меняются жанры: о серьезном пишут серьезном, о позорном — саркастически. Характеризует статья психологию обусловленного поведения в перенасыщенным напряжением времени. Не уверен, осилит ли ее хоть кто-то, но прошу прочитать размещенную в конце статьи «Записку председателя КГБ» о митинге на Пушкинской площади, адресованную ЦК КПСС, чтобы кое-что понять, а что? — предоставляю решать вам.

СВОБОДНЫЕ МЫСЛИ, НАВЕЯННЫЕ ВОСПОМИНАНИЕМ О МИТИНГЕ ГЛАСНОСТИ НА ПУШКИНСКОЙ ПЛОЩАДИ

(Более психологический, чем политический анализ)

В нездоровом обществе память бывает или бесполой, или больной. Бесполая – оправдывает или обосновывает настоящее, конструируя комфорт бытия в нем. Больная – отыскивает в прошлом фантомы утраченного комфорта и, погружаясь в них, избегает настоящего, чтобы не продлить себя в серое будущее. Первая характерна для маргинального восприятия, усматривающего в среде лишь пространство для потребительского жизнеутверждения. Вторая не приемлет среду вообще, находя в себе самодостаточное пространство. Она – принадлежность оберегающих достоинство от запятнанности даже самим собой.
Так и я, в бытность бородатой зрелости, прятал себя в детство, обнаруживая в нем радость бытия, ибо детской памяти свойственна избирательность: она не помнит зла, ей ведомо лишь счастье. Медитация, к которой я прибегал, отсекая страшные сцены голода, обысков и арестов послевоенных лет, возвращала меня в мир детского восприятия, в восторженный мир первооткрывателя, и я вновь и вновь ощущал удивляющую меня невесомость проскальзывающей между пальцами ног пыли на дороге, увлекающей в неведомую даль, и сногсшибательно колючее покалывание росы, когда святотатственно ступал на божественную траву, чтобы смыть эту пыль, в которой интуитивно угадывался прах ушедших той дорогой. Лишенный настоящего и себя, я, запрограммированный счастьем, безмятежно засыпал на очередных задворках жизни после очередного дня провалившегося эксперимента – приручить меня, влипшего в эпошку, к жизни. Однако память нельзя насиловать – она истирается до белесых пятен. Ее нельзя обновить в востребованных и изношенных местах, и тогда всплывают запретные: арба с посиневшими трупиками детей, истеричный вопль женщины, у которой уводят корову за неуплату налогов, взыскиваемых за деревья несуществующего сада, горький вкус котлет из молочая и тушек сусликов, кровавая боль от нагайки, опоясавшей тебя за несанкционированный сбор колосков с убранного поля, и единоборство младенческой живучести с кошмарными представлениями смерти на ее собственном одре. И постель превращается в прокрустово ложе, на котором тебя терзает память. С предавшей памятью можно бороться лишь воображением. Но, Боже мой, почему успокоение в ночи приносит только ощущение холодной стали рукоятки пистолета, который ты воображаемо сжимаешь в кулаке, прежде чем провалиться в целительный сон без желания проснуться? Отнесем эту память к третьей ее разновидности – памяти отрезанной. Владельцы ее – белые вороны.
Я принадлежу к малочисленному поколению «белых ворон», окрас которых не изменяется во времени, ибо однажды приобретенное горькое знание не заместить близоруким невежеством, как ни завистно предлагаемое им ограниченное удобство. Но знание лишено качества самодостаточности, даже невостребованное оно стремится к творчеству. Московский университет 60–х вобрал в себя достаточное количество «белых ворон», главным образом на филологическом и историческом факультетах (философский так и не ожил после разгрома в 50–е, а журналистский и юридический фактически были ведомствами КГБ), — достаточное, чтобы в нем образовалась атмосфера вольнодумства. Сюда, отзываясь на призыв времени (так называемую «оттепель») и ощущая интеллектуальную незрелость в обманчивом ожидании востребованности в предстоящей реформистской переделке страны, так сказать, интуитивно испытывая некоторый внутренний социально–политический дискомфорт, – сюда устремились люди, за плечами которых уже имелся некоторый житейский опыт, противоречащий оранжерейным школьным знаниям. Много среди них было и таких, кто уже имел естественнонаучное образование или учился на естественных факультетах различных институтов страны в других городах. По той же причине, осознавая недостаток гуманитарных знаний, они перекинулись на гуманитарные факультеты МГУ. К этой категории принадлежал и я. Увы, учебные программы факультетов не были рассчитаны на подготовку новых кадров, да и по уровню не дотягивали даже до программ российских гимназий, профессионализм же преподавателей вызывал сомнения, утверждая себя в области идеологической лояльности и никак не проявляясь в сфере политического вольномыслия, ожидаемого от них юношами с горящими глазами, чей взор был устремлен в «новое время». Все та же совковая школьная педагогика – перекладывание ограниченных знаний из головы в голову без права выбора, поиска и свободной мысли в научных изысканиях. Мою курсовую работу, посвященную орнаменталистской литературе 20–х годов, оцененную на «отлично» и рекомендованную для публикации в «Филологических науках», после моего участия в митинге на Пушкинской площади велено было переделать: «Вы сюда пришли не для того, чтобы утверждать, а для того, чтобы учиться!» Мое возражение, что я, мол, пришел сюда, чтобы учиться утверждать, вызвало гневное шипение и опасливую оглядку на дверь аудитории. Или еще пример, экзамен по русской литературе XIX века был по сути проверкой моей лояльности, так как касался главным образом не Толстого с Достоевским, а Солженицына и Сахарова и моего отношения к ним. В сущности, весь учебный процесс из университетских аудиторий переместился в кулуары библиотек, близлежайщие кофейни, Александровский сад и прочие не надзираемые места, среди которых ведущее место занимал так называемый «психодром» — внутренний дворик между корпусами ректората и филфака, надзираемый лишь скульптурами Герцена и Огарева, — где дискутировали, делились информацией, распространяли самиздат, обращали внимание друг другу на очередную «переметную» статью в «Новом мире» или «Воплях» — «Вопросах литературы»… «Психодром» во многом способствовал становлению личностей, готовых стать гражданами. И некоторые попытались ими стать, выйдя на Пушкинскую площадь. Да, не все вели себя достойно на допросах в предбаннике кабинета ректора, проводимых Еленой Борисовной, подполковником 5–го управления КГБ, возглавляемого генералом Бобковым, отнекивались, мол, оказались там случайно, демонстрировали билеты соседствующих с площадью кинотеатров и т.п. Генетический страх не мог быть устранен на первом уроке мужества, который, увы, оказался последним. Это было понятно, и никто никого не судил и не упрекал. Хотя были и другие примеры. Так, Лев Шопин, не попавший в реестр «декабристов», уговаривал меня обязательно сообщить на хасбулатовском допросе о его сознательном (он подчеркивал — сознательном) участии. Он был лично оскорблен тем, что остался в стороне от последующих преследований. Будучи диссидентами (уж буду пользоваться этим глупым термином как понятным по отношению к шестидесятникам; хотя точнее было бы назвать этих людей мыслящими, а не инакомыслящими) и теоретическими знатоками европейских конституций, мы понимали, что это власть должна бы бояться нас, но опрокинутая пирамида сознания, влекомая страхом, руководила нашими практическими поступками не лучшим образом. Мы не понимали, что демократия это норма поведения, а не знание наизусть Декларации прав человека. Тем более что большинство из нас в то время и не мыс-лили о демократии, а наивно разглагольствовали о социализме с «человеческим лицом». Нам казалось, что введи в стране свободу слова и все мигом преобразуется, так как свобода слова означает просветление умов, постигших правдивую информацию о собственной истории посредством правдивых слов о ней. Не наши знания и умозрительная готовность на самопожертвование (участь одиночек) предопределяли наш гражданский статус, а все тот же страх. Отстаивая право на свободу слова (гласность) мы, считавшие себя свободомыслящими, произносили красивые слова шепотом, чаще всего на кухнях, пространство которых ограничивало нашу гражданскую деятельность. Потому что мы не готовились к борьбе за гражданское общество, да и не понимали его первичную необходимость в наших надеждах, а ждали, что нас услышат властьпредержащие. Как ждем и поныне. Страх, передаваемый из поколения в поколения, стер личность. И пример относительного гражданского мужества не принес плодов. Да и информация о нем была под замком. Лишь немногие извлекали ее из контекста совковых газет, осуждающих «шалопаев» и психически нездоровых людей, что вскорости и стало официальным диагнозом для тех, кто продолжал пользоваться своей головой самостоятельно. Страх преодолевается болезненно. Я вспоминаю, как в конце 80–х мы приучали людей выходить на площади хотя бы для того, чтобы заявить о себе как о народе, составляющим общество цивилизованной страны, а не государство. И как это было трудно — подавить свой страх, чтобы иметь право взывать к мужеству. Вначале это были лишь десятки, и нужно было продемонстрировать, что ОМОНу можно сопротивляться, что не «страшно» оказаться в застенке, и после отсидки вновь выйти на площадь, и вновь оказаться в нем. Мы приучали капля за каплей выдавливать из себя раба. То были первые шаги к поведенческой демократии, а не умозрительной. И они принесли плоды. Сотни, а потом тысячи стали выходить на площадь. Однако у революции свои законы. В брешь, пробитую нами, хлынули другие. В то время, как мы орали «Долой Сове-ты!», хлынувшие за нами, прикрываясь от дубинок нашими спинами, кричали «Вся власть Советам!» Они и пришли к власти – те, кто преследовал нас, Хасбулатовы и Ельцыны… Мы, невостребованные, какое–то время продолжали вопить в наших независимых газетах и на независимых телеканалах, взывая к разуму… кого? — Новую власть. Мы превратились в комментаторов действий власти, оттеснив народ на зрительские трибуны и разъясняя ему, какой хитрый финт выкинул Хасбулатов и какой мощный гол, получив пас от человеколикообразных коммунистов, забил Ельцын. Мы даже не заметили историческую паузу, в продолжение которой народ молчал. Мы едва заметили, что уже не слышны независимые голоса и картинки на телеканалах. Мы привыкли к одним и тем же лицам, образовавшим параллельный номенклатурный круг, из которого они в течение уже многих лет черпают свои партийные ресурсы, повторяя одни и те же слова, изобличающие коррупционную власть и не осознающие, что они сами уже давно превратились в ее коррупционную ветвь. Они самодостаточны (а по сути, больны самолюбием и неврастенией), а безъязыкий народ, так и не овладевший азбукой правовой демократии, молчит. Ослепленные самозначимостью, они забыли о народе, если когда-либо помнили о нем. Политическое броуновское движение не касается народа, остающегося по-прежнему населением, ибо для того чтобы стать народом, ему не хватает гражданского сознания. Устранившись от него, они лишили его этого сознания, едва проклюнувшегося в начале перемен. Время от времени, они возбуждают его лозунгами «Долой!», прилепляя к нему ситуационный (к выборам) слоган.
И вновь, как когда–то, я, «белая ворона», затыкаю уши, чтобы не слышать с одной стороны гром фанфар, а с другой — надрывные «Долой!» Тогда, после Пушкинской площади, облегчая задачу камуфлирования, чтобы выжить, я изменил свой социальный статус, уйдя в кочегары, сторожа и прочие пожарники… Бичуя, я объездил всю страну, коллекционируя профессии и типажи людей, и где–то в тиши, на коленках, набрасывал сюжеты, в которых воспроизводил жесточайшую картину единоборства человека и судьбы, сбрасывая таким образом давивший меня интеллектуальный груз и втуне надеясь, что герои моих опусов, сохранившие в изуверское время индивидуальность и теплящееся в глубине души добро, помогут воссоздать человеческий облик моим потомкам. Творчество и молодость помогали избежать депрессии. И еще надежда!..
Увы, старость и одиночество – неизлечимые болезни. Их побочное следствие – депрессия. Старость исключает перспективу бытия, одиночество обрекает на воспоминания. Для надежды времени не остается. И вот я, облеченный годами и черт знает каким опытом, размышляю, глядя в потолок, трещины которых с давних пор, от неисправимой привычки его созерцания, запечатлели многие мои мысли.
О чем?! Не о себе. Что уж тут, скоро пора. И не о разочаровании. Я философ — всему свое время, причем здесь я со своей судьбой. У меня достаточно иронии, чтобы не клясть свет в собственных неудачах. Но как ни странно, я размышляю о стране и тех, кто принимает участие в ее будущем. Казалось бы, вот-вот переступлю ограду из колючей проволоки и окажусь по ту сторону добра и зла, и что мне до страны… А вот поди ж ты… размышляю.
Тут недавно ко мне обратились с просьбой высказать свое мнение по поводу очередной идеи спасения демократии, основанной на очередном «Долой!», и мои привычные размышления обрели иной вектор. Мне представляется, что поиск идей, облегчающий выбор путей развития или становления общественно–политических, социальных, этнических и прочих формаций общества, приводит к тупику (-ам), оказываясь в очередной раз неудавшимся социальным экспериментом. К такому выводу легко придти, не только оглядываясь на политическую историю государств, но главным образом исходя из принципа бытия, заложенного в него в начале. Я оставляю в стороне вопрос: кем и когда? Именно поэтому бесполезны попытки орудовать инструментом, который не вложили нам в руки. Напрасны усилия изменить протекание эволюции, повлиять в качественном отношении на некий трансцендентный историзм. Творческие идеи не распространяются на человеческое общество. Они уместны лишь для квантовой механики или, в меньшей степени, для искусства, но и в них они не более чем инструмент познания, другими словами, не используются ради изменения собственной природы объектов, а ради раскрытия их сути. Творчество познания во всех сферах, за пределами общества, ставит перед необходимостью экспериментирования, дабы убедиться в верности идеи. Но даже в этих сферах они не безопасны. В человеческом же обществе они катастрофичны, поскольку природа их умозрительна, ибо никогда не совпадает с упомянутым мной принципом. Постоянный результат попыток их реализации, в отличие от естественнонаучных или культурологических сфер, – страдание и откат на нулевую страницу (чистый лист бытия). Российская историческая мысль переполнена предложениями национальных, социальных и прочих идей. И что же?! Эти идеи или останавливали естественный ход событий, или возвращали их вспять с тем, чтобы через страдание и горе вновь занять ранее достигнутые рубежи.
Идеи в обществе вызревают и затем уж овладевают умами – качество пере-ходит в количество, чтобы утвердить первое как новый этап развития. Умозрительную идею можно, конечно, втиснуть в голову одуревших от нищеты духа посредством Гумилевской пассионарности, но полученный через гипноз энергетический заряд обернется против творца идеи и испепелит саму среду, в которой пребывают обе стороны или, в лучшем случае, испоганит ее до такой степени, что и творец по-теряет человеческий облик. Ссылаются на опыт конца 80–х – начало 90–х годов, когда была якобы удачно найдена идея–слоган «Долой 6–ю статью!». Здесь ошибка. Тогда было много слоганов, основанных на «долой», вроде «Долой КГБ!», «Долой Горбачева!»… Меня самого омоновцы избили до полусмерти, когда я с пеной у рта орал на одного из них. Но я, как и окружающие меня, на которых сыпался град дубинок, вовсе не руководствовались этими «идеями». Неосознанно мы исходили из другого, к чему я еще вернусь. Идеи не могут основываться на «долой!». Идеи несут утверждение, а не отрицание. Общественные же идеи нельзя даже сформулировать, как нельзя сформулировать эволюцию, если, конечно, не претендовать на дарвинский менталитет. Они подспудно несут в себе новое качество, которое, созрев, вытесняет естественным образом отжившее. И тогда, в 80-е — 90-е мы утверждали демократию, а не устраняли КГБ и Горбачева. Их небытие было неизбежно. Мы утверждали себя, вытесняя последних. Процесс этот оказался не таким, каким мы его ожидали. Но это не значит, что он закончился. Он затянулся по объективным причинам (отсутствие гражданского общества, историческое наследие, этнические особенности…), хотя в этой затяжке времени повинны и мы, вытаскивая свой менталитет из диссидентства 60–х годов. Мы не были демократами, будучи искренно убеждены в обратном. Не были по своему достоинству и обусловленному им поведению. Наша ошибка заключалась в том, что мы перепоручили себя другим, устраняясь самоутверждения, то есть нового качества, может быть отчасти потому, что не полностью им обладали. Мы были больше теоретики, чем практики. Мы добровольно ушли под опеку нескольких десятков личностей и сделали ставку на них. С тех пор они и вертятся там, где-то, в высших сферах политики, имитируя деятельность. Это им кажется, что они успешно играют свою роль на политических подмостках, в то время как зрительный зал пуст. Даже современный театр втягивает зрителя в свое действо; их же театр придерживается отмершей системы Станиславского, тщетно силясь воспроизвести реальность. Их политический мир иллюзорен. Они самодостаточны. Но хотя бы только это. Они разрушают то, что сумели на первых порах утвердить мы. «Заботясь о демократии», они ревностно лепят свои партии из ограниченного количества лиц, которых отвоевывают друг у друга. Их амбициозность и провинциальное самолюбие пробивается из-под их масок, какими бы пышными фразами они ни гримировались. Их «значительность» вызывает лишь жалостливую улыбку. Сонмище Крошек Цахис. Главный Цахис — Путин: красиво говорит, мастеря противоположное; они — второстепенные Цахисы: красиво говорят, ничего не мастеря. А вокруг мечутся орущие «Долой!» Новодворские. Театр длится полтора десятка лет, и похоже декоративное ружье, висящее на заднике, никогда не выстрелит.
Предлагается очередная «новая» идея», на этот раз — «Долой президента!», которого (президента) должна заменить «коллегиальная власть», ко всему прочему, набранная из тех же актеров того же театра, имеющих опыт иллюзионизма. Это якобы устранит опасность авторитаризма, неизбежного по причине отсутствия гражданского общества. Хрен редьки не слаще. Реализуйся такая идея, как в стране утвердится олигархическая власть, потому что, исходя из той же логики, она и не может быть другой по причине отсутствия гражданского общества, которому предлагается по сходной цене покупать билеты для просмотра этого бесконечного спектакля.
Действительно, историческая причина политических неудач — отсутствие в стране гражданского общества. И это надо осознать не для объяснений провалов социальных экспериментов, а осознать в качестве основной и единственной своей работы. Забыть о способах структурировать или конструировать власть, чтобы она была демократичной. В недемократическом обществе власть не может быть демократичной. Такая работа – гражданское политическое просвещение. Это не «идея», это то, что давно уже созрело, но никак не осознается, может быть потому, что такая работа длительна, кропотлива, так сказать, черна и не обещает ни лавров, ни чинов. Смысл этой работы – втянуть на подмостки зрителя, вместо того чтобы натравливать его не режиссера. Замена режиссера на коллегиальный творческий совет вовсе не отменяет репертуар театра. В начале своей деятельности, например, «Демократический Союз» умело проводил эту черновую работу, и во многом пробил брешь, через которую хлынули другие (после того как мы распространили воинствующие «долой» на самих себя). Речь идет о том, что качество нового времени и нового поколения созрело, нужно перевести его в количество, то есть ускорить естественный процесс формирования, что исключает насилие и экспериментаторство. И очередные обманные ожидания.
Не следует искать идей. Их круг ограничен. Человечество прошло достаточно длительный путь развития и на этом пути исчерпало их все, в том числе и олигархическую власть, приведшую к Александру Македонскому. Социальные идеи, бредущие в голове, лишь одурманивают как любое сусло. Чтобы России выбраться с обочины исторического пути и ступить на дорогу, ведущую к храму цивилизации, следовало бы раз и навсегда выбросить на свалку истории все умозрительные идеи, устанавливающие новые способы перестановки ног идущих по этой дороге. Исторические пляски вздыбливают пыль, и когда она рассеивается, обнаруживается, что вся эта фантасмагория была лишь топтанием на месте. Не нужно изобретать походки, нужно просто помогать идти, поддерживая увечного (убогого) под руки, пока он не обретет природный инстинкт естественной поступи, чтобы придти к предназначенному. И тогда идущий позади выйдет вперед – в этом величайшая философия странствующих в этом мире: быть поводырем идущего, а не хирургом, вправляющим ему суставы. Только так, мне представляется, можно вступить во время.
Другая политика, исключающая политическое просвещение народа, приводит, как мы видим к политтехнологиям (изобретению различных систем, основанных на «Долой!»), а политиков превращает в политтехнологов, разрабатывающих идеи подобных систем.


Эдуард Молчанов

Записка председателя КГБ при СМ СССР В ЦК КПСС 6 декабря 1965 .
ЦК КПСС. 2685-с .

Докладываю, что 5 декабря с.г. в Москве около памятника Пушкина собралась группа молодежи в количестве 50—60 человек, преимущественно студентов раз-личных вузов и техникумов, молодых сотрудников некоторых научно-исследовательских учреждений, а также лиц без определенных занятий.
В 18 часов 30 минут отдельные участники сборища под флагом соблюдения гражданских свобод начали выкрикивать демагогические лозунги. Один из участников сборища ВОЛЬПИН (Есенин) А. С., младший сотрудник института научно-технической информации при Академии наук СССР, душевнобольной, пытался раз-вернуть принесенный с собой лозунг: «Уважайте Конституцию (Основной закон) Союза ССР». Кроме того, у участников сборища имелось еще два лозунга: «Требуем гласности суда над СИНЯВСКИМ и ДАНИЭЛЕМ!» и «Свободу В. К. БУКОВСКОМУ и другим, помещенным в психиатрические больницы — в связи с митингом гласности!» (БУКОВСКИЙ, без определенных занятий и ВИШНЕВСКАЯ, учащаяся 10 класса 710 средней школы, являются душевнобольными и несколько дней назад с согласия родителей помещены на излечение в психиатрическую больницу).
Принятыми мерами удалось предотвратить активные попытки отдельных участников сборища вызвать беспорядки и выступить с демагогическими заявлениями.
С помощью заранее подготовленногонаряда и дружинников
было задержано и опрошено в городском штабе народных дружин 28 человек.
В числе задержанных: 11 студентов, 11 молодых специалистов, 1 рабочий,
остальные — без определенных занятий; 12 задержанных являются членами ВЛКСМ.
Необходимо отметить, что среди наиболее активных участников сборища 7 чело-век, известных, как душевнобольные: четверо из них (ВОЛЬПИН (Есенин), ГА-ЛАНСКОВ, ТИТОВ, ХАУСТОВ) и ранее принимали участие в различных антиобщественных проявлениях.Сборищу у памятника Пушкину предшествовало распространение в высших учебных заведениях и молодежных клубах анонимного обращения с призывом принять участие в «митинге гласности» с требованием открытого судебного разбирательства по делу СИНЯВСКОГО и ДАНИЭЛЯ.
Предварительный анализ, а также материалы о других идеологически вредных проявлениях среди творческой интеллигенции и молодежи, свидетельствуют,
прежде всего, о слабой действенности политико-воспитательной работы, особенно в высших учебных заведениях.Не оказывают необходимого политического влияния на молодежь и многочисленные
творческие союзы и литературные объединения. В отдельных литературных объединениях нашли себе прибежище антиобщественные элементы, занимающиеся сочинением политически вредных произведений и толкающие молодежь на демагогические выступления. Некоторые из этих «произведений» передаются на Запад и используются в антикоммунистической пропаганде.
Полагал бы целесообразным поручить Московскому городскому комитету партии
рассмотреть вопросы, связанные с усилением воспитательной работы, особенно
среди творческой интеллигенции и студентов высших учебных заведений.
Комитетом госбезопасности принимаются меры к выявлению инспираторов анти-общественных выступлений и пресечению с их стороны возможных враждебных действий.
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ КОМИТЕТА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ
В. СЕМИЧАСТНЫЙ
(Публ. по тексту экспертизы Н. Охотина и др. для Конституционного Суда РФ («Дело КПСС», прил. IV, док. 5))

"50 лет спустя", ... участники вышедшие с теми же "демагогическими " лозунгами и являющиеся такими же "душевнобольными" , несколько дней назад с согласия родителей , как и в прошлый раз, помещены на излечение в психиатрическую больницу.
Принятыми мерами удалось предотвратить активные попытки отдельных участников сборища вызвать беспорядки и выступить с "демагогическими" заявлениями.. ."

© Эдуард Молчанов

Posts from This Journal by “Конституция” Tag


  • 1
Очень интересный рассказ!

причём, всё правда.

Я про этот митинг никогда не слышал

подали заявку, получили отказ, какие-то праздники ссобянинские: «Новый год в московских традициях».

Много букв:
Заявление организаторов Митинга Гласности.

Дорогие друзья!
Митинг гласности 22 декабря 2018 года на Пушкинской площади не согласован. Свобода мирных собраний и выражения мнений в очередной раз проигнорирована властями.
Свобода мнений, свобода слова, свобода собраний — несущие опоры правового демократического государства. Государственные органы должны с пониманием и терпением относится к стремлению граждан с помощью этих гарантированных конституцией форм общественной активности довести свое мнение до общества и до них, поскольку признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина — обязанность государства, права и свободы человека и гражданина определяют смысл, содержание и применение законов, деятельность законодательной и исполнительной власти, местного самоуправления и обеспечиваются правосудием. Причем особенно важно в демократическом государстве, чтобы были выслушаны те, чьи мнения и идеи будоражат, тревожат, шокируют и даже возмущают большинство населения или органы власти. Именно такого рода идеи должны быть поняты, потому что именно в этом заключается одна из гарантий незыблемости демократии в стране.
Митинг гласности — как раз об этом. Мы хотим объяснить властям, что они должны слышать мнение граждан, независимо от того, нравится оно им или нет, и должны проявлять уважение к мнению своих граждан.
Место проведения митинга выбрано не случайно. Именно на Пушкинской площади 5 декабря 1965 года состоялся первый Митинг гласности, отсюда начинается история российского правозащитного движения.
Предложение о переносе Митинга гласности с Пушкинской площади в парк Сокольники, которое нам сделало правительство Москвы, — это неуважение к воле и мнению организаторов, неуважение к правозащитникам, неуважение к людям.
Власти Москвы попытались найти компромисс и в последний день предложили нам перенести митинг к Стене скорби, поставив нас в такие условия, что мы физически не можем за оставшееся до его начала время провести все организационные мероприятия для обеспечения законного хода митинга.

В свете сказанного мы вынуждены заявить, что завтра, 22 декабря, на Пушкинской площади не будет ни свободы собраний, ни свободы слова, а будет организованное московскими властями мероприятие под названием «Новый год в московских традициях».

https://www.facebook.com/alla.frolova2/posts/1927882840661921

Edited at 2018-12-22 04:00 pm (UTC)

А там же все новогодними лавками заставлено

Заявку за 15 дней подавали, боятся.

Могли бы сообразить что там все заставят

Разные люди. Пономарёв начал готовить, его арестовали, все по судам суетились, додавить не вышло.

Все так,но могли бы на Сахарова продавить

так 50 лет на пушку выходили

Значит раньше надо было

арестовали Пономарёва не зря, он начал, он бы успел.

Скорее всего

  • 1