Previous Entry Share Next Entry
Акции памяти
olga1982a
«В 1974 году по инициативе Кронида Любарского, Алексея Мурженко и других узников мордовских и пермских лагерей был впервые проведен так называемый «День политзаключённого». 30 октября узники практически всех политических зон СССР приняли участие в акции памяти: они отметили этот день голодовкой и зажиганием свечей в память о погибших. В тот же день на воле Сергей Ковалев и Андрей Дмитриевич Сахаров провели в Москве пресс-конференцию, на которой рассказали о проходящей акции. С тех пор каждый год 30 октября проходили голодовки политзаключенных, а с 1987 года они стали сопровождаться демонстрациями на улицах Москвы, Петербурга и других городов Советского Союза. В 1991 году 30 октября было официально признано днем памяти жертв политических репрессий.»




Как это начиналось

История возникновения Дня политзаключенного в СССР обросла мифами. Я слышал по меньшей мере с десяток “правдо-подобных” историй о том, как и при каких обстоятельствах это произошло. Поскольку мне довелось в свое время стоять у истоков этого Дня, стоит, пожалуй, сегодня, в его двадцатилетие, рассказать об этом немного подробнее.

Я прибыл “на зону” весной 1973 года — в 19-й лагерь Дубравлага в поселке Лесной (по-мордовски Умор). Политический лагерь начала 70-х годов представлял собой немного странное зрелище. Сейчас, задним числом, я могу сравнить его с нынешним рос-сийским обществом, а еще точнее – “обществом” СНГ.

Политлагерь того времени был самым свободным местом в СССР. Арест и заключение вообще обладают огромным освобож-дающим воздействием : в твоих отношениях с государством наконец-то наступила полная ясность. Тебе не надо уже более таиться (а вдруг и не арестуют ?), разрабатывать тактику поведения на следствии (а вдруг поменьше дадут ?). Наши цели были ясны, задачи определенны. Политзек — это духовно свободный человек.

Так вот к чему я веду : духовно освободившиеся люди немедленно повели себя в лагере так, как в другой части мира вели се-бя эмигранты, а сегодня на просторах СНГ ведут себя граждане, сбросившие узы тоталитаризма. Политзеки разбились на на-циональные землячества, почти не общавшиеся между собой. Российское землячество к тому же разделилось на множество групп (“от анархистов до монархистов”), также с подозрительностью относившихся друг к другу. Свобода порождает много-образие, но только что обретенное многообразие, “плюрализм” чреват раздробленностью, утратой чувства общности. Маятник качнулся в другую сторону.

Для меня, неофита, полагавшего, что я вот-вот встречусь со сплоченными когортами политических бойцов, это было нек-оторым разочарованием. Очень скоро стало видно, что рознь к тому же весьма искусно подогревается и насаждается лагерной администрацией, будь то местный “кум” и “чекист” или “кумовья” и “чекисты” из Управления Дубравлага.

Их искусству мы могли противопоставить только нашу неопытную решимость. Результат нетрудно было предугадать. При по-пытке передать на волю пакет документов о жизни лагеря я вместе с группой новых своих друзей из разных лагерных груп-пировок весьма быстро загремел на полгода в ПКТ — внутрилагерную тюрьму.

ПКТ научило тому, что кроме амбиции надо иметь и амуницию и что внутрилагерное политическое сопротивление — это дело, которое надо делать с умом, если, конечно, не хочешь новых жертв. Вместе с тем все более созревала убежденность, что для преодоления внутрилагерных разногласий очень важно организовать и провести общую для всех политических и националь-ных “конфессий” крупную акцию внутрилагерного сопротивления, которая показала бы, что при всех наших различиях мы здесь противостоим единому противнику и готовы действовать совместно. Эта акция с необходимостью должна быть успеш-ной — иначе она может только еще более деморализовать лагерь. “Обкатывая” эту идею в прогулках вокруг барака с друзь-ями из разных группировок, я понял, что у нее много сторонников и она имеет все шансы на успех.

Было бы очень здорово, если бы эта объединенная политическая акция лагерного сопротивления вышла за пределы одной нашей зоны. В мечтах виделось нечто, организованное во всех политических зонах Советского Союза.

©
Кронид Любарский Зубова поляна



Память об этом удивительном человеке может стряхнуть с души апатию и усталость - столько в нем было энергии, неутомимости, блеска, оптимизма.

Развить активную правозащитную деятельность в мордовском политическом лагере, организовать борьбу за статус политзаключенного в тех условиях, где и вздохнуть-то свободно не дадут, учредить День политзаключенного и суметь оповестить об этом другие политзоны в условиях полной изоляции, а затем отметить этот день всеобщей однодневной голодовкой протеста... Такое нужно было умудриться учинить.

Кронид Любарский (255x326, 62Kb)

Это потом уже 30 октября официально назвали Днем жертв политических репрессий. Тогда же, в Мордовии, это был именно День политзаключенного, день его борьбы за свои права, за свой статус (ведь в Советском Союзе «политзаключенных не было»). За эту деятельность Кронида Любарского в 1974 году перевели сначала из многолюдного и относительно сносного 19-го политлагеря Мордовии в небольшой 17-й, более строгий, а вскоре и во Владимирскую тюрьму.

Условия содержания во Владимирской тюрьме были откровенно пыточные. Заключенных, особенно вновь прибывших, просто-напросто пытали голодом. Возможность продуктовых передач из дома сводилась к абсолютному минимуму, да и той лишали за «провинности». У Кронида Любарского здоровье было настолько слабым, что даже тюремные врачи в погонах выписывали ему как язвеннику дополнительный паек – а он тут же делил его с сокамерниками.

Из лагеря можно было писать только два письма в месяц, из тюрьмы – и того реже, но Кронид Любарский в длинных и обстоятельных письмах домой делился важными мыслями и отвечал на письма друзей, так что люди собирались на московских кухнях на чтение вслух его писем из неволи.
Православный священник Сергий Желудков посвятил Любарскому реферат «Христианство для всех», в котором доказывал, что христианами можно называть и неверующих людей, которые живут по совести и по заповедям Христа, в противовес тем «верующим», кто и заповеди, и совесть игнорирует.
Кронид Аркадьевич прочел этот реферат в лагере, и между ним и отцом Сергием завязалась захватывающая переписка. Любарский усердно отстаивал позицию атеиста, но вдохновение, с каким он писал о смысли жизни и о красоте мира, притягивало к себе внимание верующих людей в большей степени, чем равнодушных к вере. Михаил Капранов, ставший священником после освобождения из 19-го мордовского лагеря, рассказывал мне, как увлеченно следили за этой перепиской заключенные в зоне, какие дискуссии вокруг нее возникали, а кто-то в результате общения с Любарским и чтения этой переписки и к вере приходил.

Кронид Любарский неизменно уважал мнение собеседника, сколь бы оно ни было иным, чуждым, противоположным. Такту и взаимному уважению верующего и атеиста можно поучиться на его переписке с о. Сергием.
Я запомнила, как вскоре после освобождения Кронид Аркадьевич показал мне, тогда еще школьнице, свои замечания к проекту новой Конституции СССР, опубликованному весной 1977 года. В одном из первых пунктов говорилось об ущемлении прав верующих. Меня удивило, насколько важно это ему, атеисту. Если бы сегодняшние «верующие» так же по-христиански относились к правам атеистов!

Кронид Любарский отбыл в неволе пять лет, из них половину во Владимирской тюрьме, и, вернувшись едва живым, тут же снова активно занялся правозащитной деятельностью. Невзирая на то, что и домой в подмосковную Черноголовку ему вернуться не дали – пришлось ехать за 101-й километр в Тарусу, и под надзор посадили, а это и «комендантский час», и постоянные визиты представителей «правопорядка», и необходимость регулярно отмечаться... Кронид Любарский стал распорядителем Фонда помощи политзаключенным на смену арестованному Александру Гинзбургу, вошел в московское отделение Amnesty International, и куда только еще не вошел... Нельзя сказать, что после полугода такой деятельности он добровольно покинул страну. По сути его выгнали из страны.

А в изгнании он дважды в месяц выпускал «Вести из СССР», создал журнал «Страна и мир» и стал его главным редактором, ежегодно публиковал списки политзаключенных в СССР и ежемесячно – поправки и дополнения к ним. Его голос мы часто слышали сквозь шум глушилок по радиостанции «Свобода».
Энергии одного этого человека хватило бы на деятельность целой международной правозащитной ассоциации – а он ведь и путешествовать успевал, чуть ли не весь мир объездил во время своих краткосрочных отпусков.

Сколько жизней прожил этот человек! Физик, астроном, полиглот, переводчик... Он ездил в начале 60-х в экспедиции по поиску Тунгусского метеорита, позже участвовал в подготовке полетов космических аппаратов на Марс. Даже в мордовском лагере он на досуге заниматься исследованиями по астрономии. И такого ученого они посадили из-за мешка самиздата!
Нелепая все-таки была система. Посадили читателя самиздата – а нажили себе головную боль, активного антисоветчика, умевшего так говорить о проблемах политзаключенных в СССР, что весь мир слышал и отзывался.
Люди, присутствовавшие на площади перед Белым домом в дни путча 1991 года, наверняка помнят блестящую речь Кронида Любарского в переломный день 20 августа – а ведь он всего лишь приехал в те дни на Конгресс соотечественников. Не смог, однако, не стать активным участником разыгравшихся событий. А вскоре и окончательно вернулся в Россию.
«Страна и мир» с исчезновением Советского Союза выходить перестала. Кронид Любарский стал первым заместителем главного редактора журнала «Новое время». С декабря 1994 года центральной темой его публицистики стала война в Чечне.

В очередное путешествие на остров Бали он отправился в мае 1996 года. Там и погиб - утонул, купаясь в океане.

Очень его, конечно, не хватает нам все эти годы. Искренность, не знающая границ, абсолютная неспособность к равнодушию и покою, жизнерадостность и оптимизм, собранность и умение в полной мере реализовывать свои таланты, стойкая гражданская позиция, чуткость к миру, отзывчивость и умение ценить красоту – вот то, чем вспоминается Кронид Любарский.

Елена САННИКОВА «Грани.Ru»

?

Log in

No account? Create an account